Рыбалка в Пермском крае и Перми

Была самая густая пора лета, стояли жаркие дни. В десять часов ещё тлели поздние сумерки. В северной части неба закат тихо передвигался к востоку, за дальние сумрачные горы, а купол свода был серым, и хотя краски летней зари погасли, но и темноты настоящей не предполагалось. С реки тянуло сырой прохладой.

Серёжка уже спал в палатке, и я улёгся, как всегда настелив помягче, но не укрываясь. И долго читал, пристроившись поближе к свечке. А ночь всё свежела. Но я так увлёкся, что ёжился, зябнул, но никак не мог сообразить, что мне холодно. Наконец дошло. Я оторвался от книги и вылез из палатки за спальным мешком. Взглянул на часы и с удивлением увидел, что уже два часа по полуночи…

Над темнеющим за песчаной косой плесом курился лёгкий туман. На берегу смутно чернели купы ветел. А над ними — искрились звёзды. За время светлых летних ночей я совсем забыл о них! Первая встреча после долгого перерыва была неожиданной.

«Наверное, потому, что выбрался со свету, ночь кажется темнее, — удивлённо подумал я. — Звёздам положено украшать небо в августе, а сегодня… Э, да ведь и правда, завтра, то есть уже сегодня, — первое августа…»

Постепенно глаза обвыклись, и я увидел, что настоящей темени всё-таки нет. Небо глубоко синего цвета, почти лилового, и зорька над горами начинала алеть — стоял тихий час темнозорья. Но и звёзды мерцали в небе. К тому же их было много, хотя светились они слабо, только народились. Для настоящих августовских звёзд нужен глубокий бархат фона. Странное, трудно выразимое словами состояние: и зорька июльская, и голубой сумрак, и звёзды из августа — всё сразу.

Значит, август со своими звёздными ночами подкрадывается к исподволь, в тишине, когда все спят. И лишь на краткий таинственный серединный час ночи они выглядывают и начинают светиться в небе. И я их случайно в этот таинственный час застал…

Перед восходом на берегу в кустах, окутанных туманом, сытно квохтали дрозды и шумом носились молчаливые тучи скворцов. Туман после восхода солнца не растаял, а нехотя поднялся над лугами, отчего утро долго было вялым, необыкновенно тихим, а роса, облившая травы, долгой и холодной. В полдень в сухом воздухе плыла горечь полыни, её перебивали одуряющие запахи сладкий тяжёлый дух осота и прохладное дыхание береговой мяты. Травы на лугах подсохли и слегка поблекли. В березняках хвосты папоротников стали палевыми и выделились над зелёным тоном трав в отдельный слой. А листва на деревьях, как мне показалось, выглядела какой-то усталой.

Но ведь август, август… Солнце печёт как всегда, но духоты прежней нет, ярости июльского света не чувствуется, свет стал холотистомедовым, пожалуй, даже несколько ленивым. И, главное, звёзды ночью! Нет, всё-таки не показалось — август, август… Главное, что во мне самом, в настроении что-то незаметно переменилось.

И в довершение всего во время вечернего клёва (мы лениво ловили на хлеб сорожняк у травы) у Серёжи, когда он тащил к берегу рыбёшку, вдруг удочка чуть не вылетела из рук: кто-то мощно ударил в глубине. Однако мой рыболов продолжал тянуть изо всех сил.

- Папа!.. — выдохнул он шёпотом.

Я оглянулся, увидел выгнутое знаком вопроса стонущее удилище, побледневшего рыбака, успел подскочить и разглядел, как из бутылочно-зелёной глубины странно, боком появилась белая рыбёшка, перехваченная поперёк чем-то вроде плоского чёрного утиного клюва… У самого берега щука выпустила из пасти добычу, и гибкий хлыст выбросил серебристую рыбку высоко над Серёжкиной головой.

- Папа, что это? — растерянно произнёс сын.

- Щука схватила! — Рыбка была распорота наискось по боку двумя глубокими ранами. — Скажи спасибо, что леску не оборвала.

- Я даже испугался, — сознался Серёжа. — Думал, кто-то удочку вырывает. А у неё нос чёрный… как у крокодила.

Значит, всё-таки август, раз начинается щучья пора… К следующему утру я стал готовить спиннинговую снасть.

- Папа, ты же говорил, что больше всего на свете любишь смотреть на поплавок? — сказал Серёга, хитро улыбаясь. Он, понятно, не мог упустить случая, чтобы не задать вопроса, на который не так просто ответить. Да я и сам почему-то чувствовал себя немного изменником…

Мой отец вырос на тихой среднерусской речке Упе и до конца дней сохранял душевную привязанность к мирной поплавочной ловле. Травянистая речная заводь с малиновой от заката водой, веер удочек на подставках,  дремлющие на сонной глади гусиные перья и терпеливое ожидание заветного мгновения, когда вздрогнет оживший поплавок, когда толстогубый лещ попробует насаженную на крючок сваренную по особому рецепту пшённую кашу. В общем, та самая картина, которую изобразил на знаменитом полотне художник В. Г. Петров, то самое душевное состояние, которое называется у нас аксаковским ужением. Я с ранних лет бродил за отцам с ружьём, но первое время довольно прохладно относился к рыбной ловле. Примерно так же, как сейчас Серёжка: клюёт — и он с интересом сидит с удочкой, но стоит только замереть клёву, и азарт его остывает, он начинает бродить по берегу, бросать в воду камешки. На рассвете, когда сердце истинного любителя замирает от предвкушения, сын может лениво проговорить сквозь дрёму:

- Что-то не хочется… Я, пожалуй, посплю.

Точно таким и я был в его годы. Но постепенно рыбацкая страсть пробуждалась во мне, разрасталась и с годами заняла в душе место наравне с ружейной охотой. Причём именно азарт удильщика, истого поплавочника — пристрастие к терпеливому созерцанию тихих вод и ожиданию поклёвки. Наверное, это возраст берёт своё. Обычная история: в молодости человек был страстным охотником, а к преклонным годам оставляет ружьё и всё больше придаётся тихой забаве с поплавком. Сам Сергей Тимофеевич Аксаков, мой любимый певец русской природы, тому примером.

В Сибири я, правда, пристрастился ещё к блёснам и постепенно завёл себе полную спиннинговую охоту. Сам удивляюсь: казалось бы, так далеко это изобретение спортсменов-англичан от нашего мирного терпеливого ужения! Но что поделаешь, две страсти — к поплавку и спиннингу, у которого поплавка вообще нет, — с некоторых пор странным образом уживаются во мне. В летние месяцы я всё-таки предпочитаю ловить на Чулыме сорогу в проводку, мечтая об изредка попадающихся могучих язях с вызывающе алыми перьями. Но в августе! В августе начинает холодать и светлеть вода в реке, росы становятся студёными, туманы — густыми, ночи — звёздными. Август — это время спиннинга. И я изменяю любимому поплавку.

- Конечно, — задумчиво проговорил Серёжка, — такую щуку поймать!..

Не отрицаю: подержать на удочке крупную рыбу — мечта каждого, настоящее рыбацкое счастье. Но дело, честное слово, не только в размере добычи. В чём-то ещё, чего я никак не могу уяснить себе, улавливая в душе непонятное ощущение вины перед другом-поплавком.

На рассвете, оставив Серёжку досыпать самые сладкие сны, я отправился со спиннингом. Накануне мы проплывали обширную молчаливую заводь, всю затянутую травой. Длинные пряди лениво колыхались, вытянувшись в струях, а на поверхности кое-где торчали изреженные бело-розовые соцветия сусака. Самое щучье место. Если идти берегом, придётся лезть сквозь заросли травищи-дурнины и густого таволожника — сразу вымокнешь по пояс от хородной росы. Я решил срезать излучину напрямик скошенными лугами. Солнце ещё не взошло, луга затопил туман.

Кусты проступали вокруг смутными очертаниями, близко пролетели утки. Туман садился на травы обильной росой и редел над покосами, но над рекой долго лежал молочно-белой извилистой лентой. Как петляла по лугам река, так и туман утром рисовал все изгибы русла молочным потоком. Я ещё усмехнулся про себя: вот она — молочная река! Только берега не кисельные; довольно болотистые, надо заметить, берега. И ещё я подумал: почему — туман? Значит, остывший за ночь воздух наваливается на тёплую воду и тёплые луга, и от этого образуется пар. Значит, с туманом уходит от реки и летнее тепло воды и земли — вот в чём их суть. Туманы уносят лето. Потому и кликали печально на рассвете журавли в тумане за болотами. А на восходе пять сказочных птиц косым строем низко над туманом молча пересекли Чулым, медленно и грустно взмахивая крылами.

В лугах было особо росисто и ознобно. Я шёл по серой от оседающего тумана отаве и оставлял на росе неровный зелёный след, который, как лыжня, тянулся за мной далеко через покосы. По сторонам в тумане смутно виднелись копны, пахло сеном, мокрой зелёной травой и тёплыми озёринами, заросшими кувшинками и осокой. Снова над головой торопливо просвистели крыльями утки. Вспомнилось, какой бывает в этот час вода в луговых болотинах. На рассвете идёшь лугами по зябкой обильной росе, а потом осторожно ступаешь в податливую тину озера. Озёрная вода кажется тёплой… Когда это было? Давно, ещё когда мы с отцом охотились в пойменных лугах на уток. Вот так же по тёмной заре приходили покосами к травянистому берегу, и надо было по колено в тёплой воде забрести через осоку на плесо…

Давно это было. Тогда утиную охоту открывали с первого августа, вот такие же были туманные, душистые и ознобные рассветы и копны сена в лугах. А потом сроки осенней охоты постепенно переносили все дальше, и утиной стрельбы в лугах с подхода не стало, потому что осторожные осенние кряквы перемещаются на открытые плесы и на выстрел пешего стрелка не допускают. Как-то незаметно, с годами, получилось, что не стало для меня августовских росистых лугов — нечего стало делать мне в них в эту пору. И только теперь спиннинг как бы возвратил в ту далекую, туманно-благословенную и благовонную пору. Ах, луга, луга моей юности! Какие же вы были душистые и цветистые! А ночевали мы в пышных копнах сена или шалашах покосчиков, истомно пахнувших вянущей лозиной и тленно-медовым разнотравьем. Кончалась утренняя зорька, и мы отправились бродить до жары.

— Теперь пойдем ногами свое счастье выхаживать, — смеясь «говорил отец, закидывая ружье на плечо. — Охотника девятый день радует.

И, правда, крякухи да чирки и в прежние времена не под каждой кочкой сидели. Ходим, ходим, часто чуть не по пояс в воде, забираемся в самые укромные уголки камышей — не на каждом плесе сидят серые утицы. Есть у них какие-то любимые, заветные местечки — найдешь, и порадует удача. И сразу утро становится счастливым, редкостным по везению, полным воспоминаний, а изнурительных трех часов пустой ходьбы словно и не было. Выходил настойчивый охотник свое счастье, полный впечатлений возвращается на стан. То-то и говорили в старые времена: охотника не день кормит, а час.

Увлекшись воспоминаниями, я не заметил, как пересек луговую излучину, и вот уж снова берег Чулыма. Да, заводь травяная — многообещающая. Чулым все-таки река, в общем, быстрая и довольно мелкая, перекатистая, главные щучьи места — травяные улова и курьи. Так что, кажется, не напрасно я сюда шел — попробуем, попробуем… Поднимаю голенища болотных сапог и забредаю в воду по колено. Начнем, пожалуй!

Я немного волнуюсь перед первым забросом, словно начинающий, будто боюсь, что не сумею сразу управиться с катушкой, упущу леску и запутаю «бороду». Но я же теперь опытный спиннингист — с первого раза и не буду ста­раться запустить блесну как можно дальше. Сперва надо восстановить в памяти навык, начать понемногу, спокойненько. Вот так, нормально получается, все по уму. А теперь можно и посмелее метнуть, вон к той соблазнительной куртине торчащей из воды травы. Хорошо прошла блесна, так и чудилось: вот-вот раздастся знакомый долгожданный удар под водой. Что ж, надо искать щуку, искать настойчиво, ног не жалея. Перейду метров на двадцать выше и попробую забросить с другой стороны, провести приманку против течения, чтобы можно было подматывать совсем медленно. Тогда моя латунная рыбка будет играть вяло и больше походить на ослабевшую рыбешку. Я подматываю леску несколькими резкими оборотами барабана и делаю паузу, давая блесне в течение нескольких секунд свободно падать, переваливаясь с боку на бок… Но поклевки опять нет. Ничего, у меня впереди целое утро. Ищи место, пробуй, меняй блесны — и все-таки выходишь свое счастье, не сомневаюсь.

Обследовав всю траву в вершине улова, я выбрел на берег, поднялся на откос и полез через кусты, чтобы попасть прямо к ухвостью заводи. Сколько же в этих кустах было черной смородины!

Кто не бывал в Сибири, тому трудно поверить, сколько у нас на Чулыме дикого смородинника и какое бывает изобилие ягоды в урожайные годы. Залезаешь в сумрачную, пропитанную острым смородинно-крапивным ароматом чащу, приподнимаешь длинную гибкую ветвь, а там все усыпано черными крупными и мелкими каплями. Сочные, душистые — ешь и остановиться не можешь. Пересилишь себя, решительно отвернешься от соблазнительного куста и тронешься дальше. Но тут же на глаза попадает куст еще более заманчивый: ягода еще крупнее и слаще! Ну, скажите, как пройти мимо? Это изобилие смородины чрезвычайно вредно для спиннинговой ловли: идешь к намеченному щучьему месту, да никак дойти не можешь, а тем временем лучшая пора щучьего клева на исходе. Нет никакой другой возможности победить смородиновый соблазн, как снять рюкзак, положить на него удилище и начать поглощать ягоды горстями, «оберучно». Единственное спасение. Скоро набиваешь во рту оскомину: зубы ноют, кончик языка, кажется, потрескался… Тогда снова надевай рюкзак, бери в руки спиннинг и спокойно ступай рыбачить — некоторое время на усыпанные ягодой кусты и смотреть не хочется.

Все-таки выбрался я из смородиновых зарослей к ухвостью травяной заводи. Поищем счастья здесь. Щука ведь тоже не в каждой траве и не за каждой корягой стоит… Река длинная, а настоящие уловистые места на ней можно поименно знать. Я не раз с удивлением убеждался в неистребимой привязанности щук к некоторым местам. Помню, на одном плесе посреди течения замыло лесину, только вершина торчала над водой. Требовалось лишь не полениться и сделать крюк на это плесо. Бросаешь блесну выше по течению, даешь снести ее немного вниз и начинаешь подмотку, чтобы приманка прошла как можно ближе к торчащей вершине. Щука хватала обязательно! Не с первого заброса, но обязательно. Сколько я их там переловил! Вытащишь одну, на следующий день можно идти туда же — место обязательно занято.

На каждой реке щучьи угодья свои, чем-то отличные. На Чулыме молодые, гибкие и прогонистые хищницы любят травяные улова, а которые постарше, толстые и комлеватые, чаще стоят в ямах под корягами у обрывистых берегов. Середина же Чулыма, ровные корыта русла, пусты. Зато на заливах Красноярского моря надо забрасывать блесну как можно дальше от берега. На Кандате щучка держится либо у самого берега под нависшими кустами, либо выше перекатов, сторожит рыбешку, стоя в самом устье слива, как у воротных столбов. Попадал я в Эвенкии на озеро Кэвэдэ, в котором щуки было столько, что… ловить было практически невозможно. Упавшую блесну сразу хватала ближайшая хищница, но пока ведешь ее к берегу, остальные, как жадные акулы, бросаются на удачливую соперницу и рвут ей бока, так что вытаскиваешь почти, что скелет с лохмотьями. Правда, на том озере я был всего раз и лишь пару дней — настоящему рыболову делать там нечего.

Замечаю, что с некоторых пор я стал чувствовать щучьи места. То есть не просто понимать, где может стоять хищница, а ощущать это каким-то нутряным свойством. Здесь, кажется, прячется молоденькая полосатая травяночка… ну-ка, попробуем! И очень часто не ошибаюсь. Бывает, что щуки в этом месте все-таки нет, но уж всегда пусты те места, которые кажутся мне безжизненными. О! А здесь под сумрачным яром, именно вот у этой коряжины… Нельзя мимо пройти — надо бросить! Или я теперь чутьем предсказываю плесы, на которых жируют стаи крупных речных окуней. Точно так же, как я когда-то знал-чувствовал места, где могут дремать тяжелые крякухи, а где прячется артелька чирков, где можно поднять верткого бекаса, а где слетит упитанный дупель.

Ну а что обещает нам это ухвостье травяного улова? Я постоял, задумчиво окинул взглядом открывшееся место. Заросли кончались тупым мысом, который находился в треугольнике: струя течения со стороны русла и приглубая борозда с илистым дном у берега, продолжение впадавшего в Чулым в начале лета ручья. Теперь воды в ручёине нет, все ее топкое дно заросло зеленой щетиной хвоща. Значит, придется залезать по колено в вязкий ил, иначе до конца травяной — заросли не достать. Фу, как цепко схватывает тяжелая грязь сапоги — еле вырываю с громким чавканьем при каждом шаге. Дальше идти нельзя, придется пробовать отсюда.

Блесна падает посреди улова, я даю ей свободно опускаться и считаю про себя: раз, два, три… Леска ослабла — приманка на дне. Ого, да тут метра четыре, хорошее местечко! Но для сентября, а сейчас вряд ли щука станет жить в этом сонном улове. Нет, надо попасть поближе к хвостам травы. Второй, третий заброс — блесна приходит свободно. Надо еще ближе к траве, к самой кромке! На этот раз ощущаю легкое прикосновение к леске и… зацеп. Угодил в самую травяную бороду. Ничего опасного: сочные стебли легко рвутся. Еще заброс, чуть левее, и снова на крючке виснет травяная борода. Спокойно, спокойно, не злись. Это обычное занятие спиннингиста, текущая проза жизни — пустые забросы, задевы, трава на крючке. Если бы точно отметить по часам на листе бумаги, скажем, черным цветом время пустого бросания и мотания, ходьбы по берегу и поиска, а красным — минуты поклевок и вываживания добычи, то… ха! — график был бы сплошь черный, только краткие красные мгновения удачи! Но в том-то и дело, что графиков мы не ведем, а всего одна минута удачи напрочь стирает в памяти черный цвет безвременья. Не день кормит, а час, минуты, собственно.

Удар! Блесна снова идет свободно… Но я же точно ощутил: это был не обычный задев — явная хватка щуки! Почему-то она не засеклась — может, просто промахнулась, может, я слишком быстро подматываю леску? Ну-ка, милая, попробуем еще разок!.. Вторая, третья попытки, я оживляюсь, блесна проходит точно тем же местом, но щука молчит. Что ж, придется сделать перерыв. А мы тем временем зайдем так, чтобы вести приманку не вдоль травы, а с реки к зарослям. Но перед самой кромкой нужно будет резко выдернуть блесну, чтобы она верхом перелетела через водоросли прямо к моим ногам.

Надо было сразу стать в эту позицию, но она с первого взгляда показалась мне неудобной. Неудобно!.. Это смотря для кого. Рыба, я убедился, как раз и ловится там, где нам неудобно, куда заходить трудно, где забрасывать в кустах неловко или того гляди можно намертво засадить драгоценную самодельную блесну в подводную корягу. В таких-то местах и стоят настоящие щуки, которые только и ждут нашего приглашения. Но мы чаще всего проходим мимо этих уголков — на быстрый взгляд они неудобны и только. Зато каждый рыболов обязательно выйдет на приветливый мысок, на котором кусты не мешают размахивать хлыстом, а течение кажется самым подходящим для проводки. Только рыбы в районе удобного мыска нет, а если и была, то ее давно разогнали одинаково   думающие   рыболовы,   строем   топающие   на   удобное   местечко.

Через десять минут я уже стою в траве. Плавный взмах удилищем — и блесна летит за кромку водорослей. Я ощущаю, как она упрямо сопротивляется течению, ее резвую игру чутко передает тонкий хлыст удилища. Вот и кромка травы, я начинаю поднимать конец удилища и… сопровождая приманку, из глубины поднимается плоскомордая щука. У самой поверхности она извернулась дьявольской змеей, показав белое брюхо, и с достоинством снова ушла в бутылочно-зеленую глубь  реки.  Так!  Значит,  несомненно,  надо  сменить блесну!

Магазинных блесен я не признаю — только самодельные. Зато каждую знаю в «лицо», для каждой — свое имя. «Морская» — значит, она была удачна на заливе Красноярского водохранилища; «Вахта» — по названию эвенкийской реки, на которой прошла боевое крещение; «игривая», «пескарь»… Официальные названия кажутся мне бездетными и ничего не говорят: «гейнц — блинкер», каково, а? Или что такое «норич»? А вот «ивовый лист» или «карасик» — это живые создания, и я знаю, как играет «карасик» в воде. Он широк, темен, не любит быстрого течения, которое сразу выносит его на поверхность; зато на тиховодье его можно провести совсем медленно, причем он будет изображать зазевавшуюся, беспечно прогуливающуюся, рыбку. Да, попробуем прицепить именно «карасика». Посмотрим, милая хищница, устоите ли вы против него!

На этот раз она взяла верно. Я снова подвел блесну к мотающимся на течении хвостам травы, уже начал поднимать, и в этот момент она глухо засела (я в первый момент подумал: опять зацеп). Но в следующий момент удилище передало мощный живой рывок, так что шпенек катушки, за который я легко крутил барабан, вырвался у меня из руки, и шпуля сделала несколько стремительных оборотов назад. Так берет очень крупная щука. Я успел представить, как она стояла в траве, слегка высунув широкий нос на течение, и как раз к самому носу и подошла, вихляясь, блесна…

Но как негодовала хищница! Сначала в глубине, не показываясь на поверхность. Я делал несколько тугих оборотов катушки и подтягивал ее к траве на полметра, но тут она мощно изгибалась и уходила в сторону, леска резала воду, оставляя острый пузыристый след. Конец удилища гнулся и кланялся до воды, как я ни старался поднять его. («Эх, вот бы что Сережке увидеть!») Затем щука все-таки вынуждена была подняться, и вскипела на поверхности, отчего гладь реки заходила волнами. Щука изворачивалась поперек и упиралась неподвижной корягой, закусив леску в углу глупо улыбающейся пасти. Я тянул, стремясь повернуть ее мордой к берегу. Мне надо было завести ее в узкий заливчик между двумя космами водорослей, чтобы лишить простора действий. Завел…

Теперь нужно как-то подтащить ее ближе — по траве, поверху, не давая уйти в самые заросли. Но тут она сама неожиданно мне помогла. Изо всех сил хлобыстнула хвостом по воде, подскочив на воздух, и я за этот миг сумел на лету подтянуть ее на полметра ближе. Еще удар и прыжок колесом, и снова вырваны полметра. Последние шаги к берегу я тащил ее волоком по густой, плотной травянистой массе. Почувствовав под боком непривычную твердь галь­ки, она снова отчаянно хлобыстнула хвостом, и блесна далеко выскочила из ее пасти. Но теперь это было не страшно.

Вот она лежит передо мной с пастью, усеянной мелкой щетиной зубов. Страховито оно на вид, мое охотничье счастье, которое я все-таки изловил сегодня. И что мне теперь два часа нудного пустого бросания — его отныне как будто не было. Все как на охоте. А больше всего похожа спиннинговая ловля на охоту своим внутренним настроением, ритмом, что ли.

Ловля на спиннинг и есть самая настоящая охота, в прямом смысле слова! С ружьем, со спиннингом, с фотоаппаратом — охота! А рыбалка — это когда с поплавком, когда замираешь и ждешь, погружаясь в блаженное состояние созерцательности. Во всяком случае, для меня все именно так.

И теперь я знаю, как объяснить свое поведение сыну. Я изменяю любимому поплавку, но не ради другой рыбалки — я изменяю ему ради охоты.

Итак, было начало августа, стояли жаркие дни…

Борис Петров.

Добавьте статью в сервисы:

Твитнуть

Камафиш.